Баллада о шерифе Ноттингемском

 

 

            С пробуждением сильнее ощущалась захватившая палатку утренняя сырость, холодные капли оседали на лбу, мешаясь с испариной. Впрочем, я был благодарен холоду, прогнавшему мучительный не то сон, не то бред, не то морок короткого забытья, благодарен за то, что вижу над собой ткань палатки вместо пестроты веток и листьев, в любой момент готовой выпустить стаю стрел. Озноб пробирал до костей, но я боролся с желанием плотнее завернуться в плащ, оттягивая момент, когда неловкое движение разбудит боль. Чертовы вольные стрелки, или как там они себя называли! Рана поначалу казалась пустяковой, но вытащить засевший в плече наконечник стрелы удалось, лишь когда закончилась облава, и к тому времени меня уже потряхивала лихорадка.

            Я скосил глаза на промокшую от крови повязку и осторожно пошевелился, однако тут же застыл, пережидая резкую боль и подступившую к горлу тошноту. Глубоко вдохнул острый холодный воздух, медленно выдохнул. Дурнота отступила, а с болью можно и свыкнуться. Сев, я коснулся лба здоровой рукой и поморщился — несмотря на озноб, пальцы казались неприятно горячими. Я попытался вызвать в себе чувство удовлетворения, гордости, торжества, еще чего-нибудь, лишь бы отвлечься от мыслей о том, чем могла грозить мне эта лихорадка, усилившаяся, вместо того, чтобы пройти за ночь. А гордиться-то есть чем, в конце концов, я сделал то, что иные уже открыто называли невозможным, я разогнал это лесное разбойничье братство, захватив их предводителя, создавшего себе славу неуловимого и окружившего себя легендами, в которые люди готовы поверить, лишь бы развлечь себя. Этот разбойник — всего лишь разбойник — в последнее время начал вести себя, будто бросал вызов лично мне, так, во всяком случае, казалось со стороны. Хотя я, на мгновение позволив себе мысленно встать на его место, прекрасно понимал, что вел бы себя точно так же и без всякого желания бросать кому-либо вызов, просто везение в сочетании с тщеславием и военным талантом толкали бы меня к таким же поступкам, дерзким на досужий взгляд, но закономерным для того, кто их совершает. Да, он многое себе позволял, ведя себя в Шервудском лесу, словно барон в своей вотчине, но, пытаясь его поймать и отправить на виселицу, я не испытывал злости — как, думаю, не испытывал и он, путая следы и водя меня кругами по лесу, приводя в засады. Впрочем, вчера я положил этому конец. И вчера же впервые увидел его, лишь мельком. Робин Добрый Малый — так он себя называл, скрывая свое настоящее имя под этой кличкой, которой в народе зовут лесного духа, эльфа в зеленом капюшоне, или как их там, не знаю я этих баек. Зато он, видимо, неплохо знал, нарочно окружая себя небылицами. Впрочем, никому и впрямь не было известно ни его настоящее имя, ни то, откуда он взялся в наших краях, так что напустить вокруг себя тумана загадочности ему было не так уж сложно. Хотя в последнем я сильно сомневаюсь, уж больно хорошо ему знакомы здешние леса...

            Полог палатки дрогнул, отодвинулся, открывая сероватую муть хмурого утра, проем тут же загородил темный силуэт.

            — Милорд?..

            — Да, Гисборн. Проверяете, не умер ли я за ночь?

            — Шериф, пока мы не выбрались из леса, вы последний, кому я этого пожелал бы. А вообще, не шутили бы вы так...

            — А вы пришли подсказать мне шутку получше?

            Гисборн опустил полог, снова скрывший тонувшие в тумане стволы деревьев, и покосился на мою руку, замотанную тряпкой с проступившей кровью. Я поморщился.

            — Не смотрите так, а то я решу, что вы боитесь крови. Что там с виселицами?

            — Закончили кое-как. Семнадцать тел должны выдержать, а то шутка получится еще хуже вашей. — Гисборн так оглянулся на опущенный полог, словно вместо него мог увидеть виселицы с уже болтающимися на них телами. — Закончить бы с этим поскорее...

            — Что-то не так?

            — Да все не так, милорд.

            — Гисборн, если и вы собрались рассказать мне байки про Робина Доброго Малого, призрачного стрелка и истинного хозяина Шервудского леса, то я вас выгоню.

            — Какие уж байки, милорд... Вам действительно лучше?

            — А что, жар заметен?

            Он кивнул.

            — Ничего. Бывало хуже. Помогите мне, раз человеколюбие не дает вам покоя.

            Опираясь на его руку, я выбрался из палатки. Утренний холод сделал свое дело, вернув мне хоть какое-то подобие бодрости. Туман быстро рассеивался, открывая сколоченные за ночь виселицы — не вести же пленников через подлесок в их родную стихию, ища деревья с подходящими сучьями. А чем скорее все будет сделано, тем меньше шансов у уцелевших лесных стрелков отбить своего разбойничьего сюзерена. Да и не выдержим мы сейчас нападения.

            На краю заросшей кустарником старой просеки стоял давно брошенный охотничий домик, в подполе которого были заперты взятые вчера разбойники. Подойдя к охранявшим крыльцо солдатам, я кивнул, чтобы выводили пленников. Говорить особо не хотелось, казалось, что каждое слово усилит не прошедшую окончательно дурноту. День, несмотря на зябкое утро, обещал быть жарким, острые лучи еще не поднявшегося над деревьями солнца рвали вьющуюся по просеке туманную дымку, и одна только мысль о дневном зное вызывала у меня сейчас боль в висках. Один из стражников начал сдвигать засов. Я невольно поморщился — звук лязгнувшего металла отдался где-то под ложечкой. Дверь распахнулась и шедший следом за мной Гисборн крикнул в сырой холод подпола:

            — Выходите!..

            Внизу завозились, послышались сдерживаемые стоны вперемешку с ругательствами.

            — Давайте, давайте, шевелитесь!

            Я попятился, давая приговоренным дорогу, и задел раненым плечом дверной косяк — боль молнией пронизала руку, перед глазами вспыхнуло, свернулось в воронку, померкло и вновь начало проясняться — кто-то поддерживал меня, стоя почти вплотную. Туман рассеивался вместе с отступающей болью, я увидел перед собой лицо подставившего мне плечо человека — безучастное, бледное, с расширенными, будто стеклянными зрачками. На высокий лоб спадали спутанные, слипшиеся от крови волосы, изорванный зеленый плащ тоже был перепачкан кровью, продолжавшей сочиться из-под повязки, наспех наложенной на рассеченную от плеча до локтя левую руку. Ну что ж, Робин Добрый Малый, вот мы и столкнулись лицом к лицу... Я отшатнулся, он так же безучастно отвернулся и двинулся дальше — во двор, где на фоне белесого утреннего неба виднелась приготовленная для него виселица. За ним медленно шли, болезненно щурясь на свет, разбойники, которым предстояло разделить участь своего предводителя.

            Я вышел следом. Лучи показавшегося из-за верхушек деревьев солнца резали глаза, меня снова замутило. Робин Добрый Малый стоял, неотрывно глядя куда-то поверх листвы, а я, чтобы отвлечься от дурноты, разглядывал его лицо — тонкое, чуть асимметричное, лишенное классической правильности, но обладавшее чем-то, надолго оставляющим его в памяти. Он выглядел равнодушным, слишком равнодушным, и я внезапно понял, что это спокойствие — напускное. Я видел его глаза — под тщательно сохраняемым безразличием с каждым мгновением росло напряжение, еще немного, и в них заплещется паника... Мне стало не по себе. Глупо, но сейчас я молил Бога, чтобы он выдержал.

            Наконец палач подтолкнул его к виселице, набросил на шею петлю... Я невольно опустил глаза. Почему-то именно его лица я не хотел видеть изуродованным удушьем. Сухое скольжение веревки по дереву, скрип перекладины... звук, похожий на короткий всхлип. Мне показалось, что я услышал хруст позвонков, хотя не мог, конечно. Сверху в намокшую от росы пыль упала, разбившись на мелкие брызги, тяжелая красная капля...

            Казнь продолжалась, виселицы скрипели под новыми телами, но у меня внутри словно оборвалась до предела натянутая нить, тошнота отпустила, солнечные лучи уже не казались невыносимо слепящими. Главное было сделано, и теперь я чувствовал почти облегчение.

            Я отошел и, взглянув на продолжавшую саднить руку, не смог подавить подступившего к горлу спазма: там, где на повязке выступила моя кровь, виднелся другой кровавый след, оставленный прикосновением Робина — когда я едва не упал на пороге его тюрьмы, на мгновение лишившись сознания, он подставил мне раненое плечо. В глубине души зашевелился какой-то дремучий, почти детский страх пополам с отвращением — тело этого человека сейчас остывает в петле, а его кровь продолжает смешиваться с моей собственной... Прав был Гисборн — все в этот день шло не так. Я оглянулся — на фоне пронизанной солнцем листвы тела повешенных выделялись уродливыми черными силуэтами. Черт бы их всех побрал.

            И все же несколько часов в седле я выдержал, позволив себе слабость лишь когда добрался до замка.

 

            ...Дождь закончился. Ветка стучит в окно, роняя капли, проводя по стеклу блестящими от воды листьями. Если я открою створки, ветер внесет в комнату дождевую свежесть, запах скошенной травы, остывающей после дневного зноя земли... И он будет стоять под окном, по колено в мокрой траве, бессильно щурясь на безжалостные лучи восходящего солнца... Нет, сейчас солнце уже почти опустилось за горизонт, но в его глазах оно осталось все таким же — восходящим и безжалостным. Он не может заслонить глаза ладонью, потому что руки связаны за спиной, и левая рассечена от плеча до локтя, кровь сочится из-под сползшей повязки, изорванная рубаха вся перепачкана ею...

            А если я отвернусь от окна, он будет стоять возле двери, тяжело привалившись боком к косяку. Тонкие губы болезненно сжаты. Спутанные, окровавленные пряди падают на высокий лоб. Зрачки светлых глаз расширены, и с самого их дна — сквозь боль, усталость, сквозь оцепенение безысходности — готов вырваться ужас — животный, отчаянный, предсмертный ужас...

            Но если я закрою глаза, будет только хуже, потому что тогда он прикоснется ко мне. Пока я смотрю на него, он не приближается, но стоит закрыть глаза, как на запястье сомкнутся холодные пальцы, ледяная ладонь скользнет по плечу, влажная от крови прядь волос коснется щеки. А стоит заснуть... Я вздрагиваю и стряхиваю дремоту. Рядом никого нет. Но если оглянуться, он будет стоять у двери. Или под окном. Или возле камина... Куда ни взгляну, он будет везде.

            Дверь мягко отворилась.

            — Милорд?..

            — Все нормально... Со мной все нормально.

            — Вам нужно поспать, милорд. Выпейте, это поможет заснуть.

            — Нет.

            — Вам обязательно нужно...

            — Хорошо. Оставь. И иди.

            — Выпейте сейчас.

            — Нет. Нет! Он здесь... — вырвалось у меня.

            — Здесь никого нет, кроме вас и меня.

            — Знаю. И все-таки он — здесь...

            Повязка у меня на руке. На белой ткани — свежая кровь.

            — Ваша рана открылась. Надо перевязать...

            — Нет. Иди, я хочу спать.

            ...Я почти не сплю. Лишь днем, да и то урывками, потому что боль в незаживающей ране и вызванная ею лихорадка особенно мучают именно днем. И все же иногда удается забыться до захода солнца, обманывая собственный страх и... его. Потому что днем он не появляется. Но стоит задремать ночью, как он оказывается рядом. А если я, несмотря на страх, все же провалюсь в сон, то снова окажусь в подполе, где он провел свою последнюю ночь, снова пошатнусь от внезапной слабости, и он снова подставит плечо. Но во сне он не отойдет, во сне мы так и будем стоять — плечо к плечу... рана к ране...

            Снимаю повязку, медленно разматываю ткань. Рана не кровоточит. Кожа вокруг потемнела и распухла, едва затянувшийся шрам гноится... но не кровоточит. А кровь на повязке — свежая. Значит, я все-таки заснул...

            Мы — кровные братья. Разбойник и шериф, приговоренный и палач, убитый и убийца... Братья, обменявшиеся кровью перед тем, как один был казнен по приказу другого.

            Я всмотрелся в шрам. Краснота поднялась до самого плеча, под кожей словно тянулись вверх огненные ручейки... Я знаю, что это означает. Очень хорошо знаю.

            Ветка за окном слегка покачивается, роняя последние капли воды. Последние капли. Последний дождь. Возможно, последний вечер.

 

            Лихорадка подступила ближе к полуночи. Контуры предметов изгибались, тонули в густом красноватом тумане и потолок казался бездонным — там, высоко, таится прохлада, но здесь, вокруг меня, висит, слабо колеблясь, жаркое марево. Душно. Влажные, горячие простыни липнут к телу... К постели подходят люди, я пытаюсь узнать их, но черты дробятся в странную мозаику, ускользают... Я слышу разговор, но фразы распадаются на слова, слова — на звуки, и никак не уловить смысла... Смутные, дробящиеся фигуры отходят, расступаются, и ко мне подходит он. Его я узнаю сразу — бледное, тонкое лицо, падающие на лоб темные волосы — но теперь в них нет запекшейся крови, а из глаз исчезло хрупкое спокойствие безнадежности, готовое смениться паническим ужасом. И на левой руке никаких следов раны. Он опускается на край постели, склоняется ко мне... И снова мы стоим на пороге плечом к плечу. С одной стороны — темная прохлада, с другой — яростные лучи утреннего солнца с вырисовывающимися силуэтами виселиц. И я снова готов потерять сознание, но теперь сам хватаюсь за его руку, чтобы удержаться, оступаюсь и делаю шаг вниз, в темноту и холод, увлекая его за собой...

 

            Мир возвращал в поле моего зрения привычные, всю жизнь окружавшие предметы медленно, осторожно, словно боясь, что едва проснувшееся сознание может оступиться, не удержаться за тонкую нить, вновь связавшую меня с жизнью, и соскользнуть назад, в темноту. И я пытался ухватиться взглядом за все, доступное — полог кровати, потолочные балки, переплет окна, качающуюся за ним ветку... Жизнь принимала меня обратно.

            Шли дни. Возле постели уже не шептались о чуде, да и покидал я ложе все чаще. Мир уже не был ограничен стенами спальни, а спустя еще несколько дней, пожалуй, не будет ограничен и стенами замка. В ткань повседневности с каждым днем вплеталось все больше нитей и, честно признаться, не всем я был рад. Чуть больше месяца прошло с того дня, как я уничтожил разбойничье братство, а Шервудский лес уже снова стал опасным для путников. И все бы ничего, ведь разбойники — вечная, в общем-то, напасть, совсем избавиться от лесных удальцов еще никому не удавалось, лишь бы не заходили чересчур далеко. Но эти... Эти, как и прежние, больше напоминали лесное воинство, чем искателей случайной поживы. И вновь поползли по округе рассказы о зеленых капюшонах и необыкновенно метких луках. но теперь к этим россказням добавилось кое-что новое, вызывавшее еще пущий восторг вперемешку с ужасом, а именно — странная жестокость предводителя этого лесного братства, вкупе с не менее странным благородством. Никому из попавшихся ему в лесу не удалось остаться в живых, теперь разбойники не требовали выкупа даже с тех, за кого могли бы его получить, и грабили только трупы. Но, если телеги с привезенными из лесу телами стали для меня реальностью с самого начала, то на рассказы о немыслимой щедрости нового лесного предводителя я не сразу обратил внимание, считая их нарочно пущенными слухами. А они были правдой. Со временем едва ли не большинство бедствующих жителей округи, вне зависимости от репутации или сословия, получили неожиданную, будто с неба свалившуюся помощь. Но только странности на этом не заканчивались. Потому что еще через некоторое время я узнал прозвище нового разбойничьего предводителя — Робин Добрый Малый.  И я уже не мог отрицать, что это слишком похоже на вызов.

 

            Тускнеющие солнечные блики ползли по шершавой материи, покрывающей изнутри стенки кареты. Устав от мельтешения листвы за окошком, я закрыл глаза и невольно усмехнулся — не иначе, как лекарь продался возжелавшему занять место шерифа Гисборну, из-за чего убедил меня проделать весь путь в тряском сундуке на колесах вместо привычного седла. Закатный луч скользил по лицу, лес пах нагретой землей и перезрелыми ягодами, в придорожной траве звенели кузнечики, и мысли были такими же ленивыми, как взмахи конских хвостов, отгоняющих мошкару.

            И все же было в этом теплом, сонном вечере что-то, не дающее погрузиться в дремоту. Я выпрямился и выглянул наружу. Гисборн тут же придержал коня и, поравнявшись с каретой, склонился к окошку.

            — Милорд, простите...

            — Эта поездка на всю ночь, или все-таки повернем к замку?

            — Милорд, я это и хотел сказать, — невозмутимо продолжил Гисборн. — Думаю, мы пропустили нужный поворот.

            — Ну, если вы пытаетесь думать, значит мы пропали... Сейчас-то правильно едем?

            — Да, милорд.

            Я отодвинулся от окошка. Дремотное состояние рассеялось, и нахлынувшее раздражение сделало сидение в карете похожим на заточение. Глупость ситуации злила, не давая успокоиться. Шериф в сопровождении помощника и четверых солдат заблудился в подвластном ему лесу — это даже не позор, это похлеще...

            — Гисборн!

            Тот резко развернул коня и снова склонился ко мне.

            — Милорд, мы, кажется, снова ошиблись дорогой. Лучше повернуть назад.

            В подступивших сумерках трудно было разглядеть выражение его лица, но едва он заговорил, я почувствовал, как отступает бешенство — настолько непривычным было слышать в этом голосе нотки нерешительности. Я высунулся в окошко.

            — Стой!

            Возница тут же натянул поводья, и весь маленький отряд остановился с такой готовностью, точно только этого и ждал. И то, как повернулись ко мне всадники, развеяло на мгновение промелькнувшее у меня в голове подозрение. Нет, если твои люди собираются предать, они будут смотреть куда угодно, только не тебе в лицо. Даже в сумерках.

            Я вышел из кареты. Темнота уже сгустилась — древесные стволы стали неразличимы, слившись в нависший над нами черный полог, и лишь в той стороне, где взошла луна, слабо вырисовывались их силуэты. Под ногами вместо утоптанной дороги была мягкая земля, трава доставала до голенищ. Хранившие ночной мрак деревья, казалось, смыкались кругом, в центре которого застыли четверо всадников да невесть как заехавшая сюда карета. Ни намека на дорогу или хотя бы просеку. И, несмотря на это, я ощущал странное, самого меня удивлявшее спокойствие. Я не чувствовал себя заблудившимся, ночной лес не внушал мне опасения. Эта тьма не была мне враждебна...

            Я оглянулся на замерших поодаль, едва слышно переговаривавшихся всадников, превращенных луной в серые тени. Один из них соскочил с коня и подошел.

            — Милорд, я понимаю, о чем вы подумали.

            — Не об этом, Гисборн, — вздохнул я. — Во всяком случае, не сейчас. Мы в разбойничьих владениях, как бы нам ни хотелось думать иначе. И если подозревать вас в предательстве, то заодно придется заподозрить в сговоре с разбойниками. А ни один разбойник не может настолько спятить, ему виселица безопаснее покажется, чем попытка вступить с вами в сговор.

            — Что ж... я польщен.

            — Только это не отменяет вопроса, на который вам придется ответить. Как мы здесь оказались?

            — Милорд, я... — Гисборн замолчал и вдруг его обычно бесстрастное лицо искривилось в какой-то неопределимой гримасе. — Не знаю! — выдохнул он. — Дьявол побери все это, не знаю!

            Подобная вспышка была настолько ему несвойственна, что я на миг опешил. Впрочем, этого мига хватило Гисборну, чтобы вернуть лицу привычное выражение. Он отступил на шаг и замолчал.

            Я снова взглянул на небо, где верхушки деревьев расступались, пропуская поток лунного света. Это место... нет, оно не было мне знакомым, да и вряд ли можно отличить одну лесную прогалину от другой, тем более в темноте, и все же я прекрасно знал, в какой части леса мы находимся и в каком направлении нужно идти, чтобы вернуться в Ноттингем. Мы бы могли оказаться там еще до рассвета, однако же не стоило ломать ноги лошадям в ночной чаще, да еще с этой чертовой каретой... Я махнул своим людям.

            — Распрягайте. Дождемся утра.

            Кажется, они почувствовали облегчение, услышав конкретный приказ вместо причитаний Гисборна о том, как же он мог заблудиться в двух шагах от Ноттингема. Впрочем, я несправедлив к нему. Просто уж очень странно было видеть растерянность этого всегда бесстрастного человека. К тому же растерянность была сейчас более чем простительна — ведь и правда, как ему удалось заблудиться? То, что это не умысел, я понял сразу, хоть и сам Гисборн подозревал меня в обратном. Подобное впрямь было не в его характере, реши он убрать кого-нибудь с дороги, то взялся бы за меч, в крайнем случае — за кинжал. Но даже упоминание об интригах заставляло его рот презрительно кривиться.

            Словно подслушав мои мысли, Гисборн подошел и слегка поклонился, стараясь не смотреть мне в глаза.

            — Простите мою вспышку, милорд. Я сознаю, что вина за случившееся на мне, и...

            — Бросьте. Если бы я не сидел в этой колымаге...

            — И все-таки, как такое могло случиться?

            Я пожал плечами и усмехнулся.

            — Слова о мести лесных духов вас, как я понимаю, не удовлетворяют?

            — Вы слышали, о чем мы только что говорили с солдатами?

            — Не вслушивался, но догадаться несложно. Должны же вы были развлечь себя какой-нибудь болтовней.

            Закончив стреноживать коней солдаты подходили, садились рядом с каретой.

            — Милорд шериф, прикажете развести огонь? Или, может, подстрелить что-нибудь к ужину...

            Гисборн поспешно оттеснил солдата, заслонив меня собой.

            — Трентор, вы хотите указать разбойникам, где мы? — Я невольно удивился слышавшемуся в его голосе раздражению, едва ли не злости.

            — Не горячитесь, Гисборн. Впрочем, огонь впрямь будет лишним, да и зверей мы уже распугали.

            Это было правдой. Ни одного зверя поблизости не было, лишь где-то в миле отсюда несколько вспугнутых нами оленей осторожно пробирались назад к ручейку, да шуршала в траве всякая лесная мелочь.

            — Вот уж точно, —  откликнулся кто-то из солдат. — Черт бы побрал этих лесных молодцов!

            — Только с одними покончили...

            — Плодятся, как звери в лесу...

            — Да не накликай ты!..

            — Сами из-за них сидим без огня, как звери...

            — Потише болтайте! —  Гисборн, сорвал травинку и зажал в зубах. — Соскучились без дела?

            Лес был спокойным. Но только я допустил мысль, что нам удастся без помех дождаться утра, как безмятежность ночи вспороло явственное ощущение опасности, тревога вонзилась в мозг словно стрела, и в тот же миг тишину прорезал вопль — страшный, долгий, на самой высокой ноте перешедший в захлебывающийся безумием хохот. Он так внезапно ударил по нашему напряженному слуху, что солдаты невольно схватились за оружие. Кто-то шумно выдохнул, кто-то выругался вполголоса, сидевший рядом со мной парень поднял было руку, чтобы перекреститься, но тут же опустил, закусив губу. Не вздрогнул только Гисборн, со злостью выплюнувший зажатую в зубах травинку.

            — В штаны, надеюсь, никто не наделал? Вы бы лучше позора побоялись, чем крика ночной птицы.

            В ответ раздались смешки, в которых раздражение мешалось с облегчением. Я мысленно поблагодарил Гисборна, но сам был уверен: в безумном голосе слышались человеческие нотки. Похоже на птицу, но не птица. Лес по-прежнему казался спокойным, но теперь я получил подтверждение тому, что мы на поляне не одни.

            Они появились, будто в ответ на мои слова. Впрочем, возможно, так оно и было. Заросли выпускали их бесшумно, словно лесных зверей. Солдаты повскакивали, выхватывая оружие, Гисборн в один момент очутился рядом со мной, перечеркнув темноту блеснувшим в лунном свете клинком. Лишь я не брался за меч, глядя на застывшие возле кромки леса тени. Человек пятнадцать, наверное, но в их руках уже не было оружия. Они просто стояли и смотрели на нас, вставших спина к спине и обнаживших мечи.       

            — Нам нужен Роберт де Рено, шериф Ноттингема.

            Тени расступились, пропуская сказавшего эти слова. Я положил руку на рукоять меча.

            — Не нужно, милорд. Я же безоружен. — Он произнес это так, будто я был единственным вооруженным человеком, будто не отсвечивали рядом пять обнаженных клинков. Я не шевельнулся, рука осталась лежать на рукояти.

            — Если тебе есть, что сказать, говори, не ставя условий.

            — Да разве ж это условия, милорд... Я только хочу сказать, что мы пришли с миром.

            — Что вам нужно?

            — Робин Добрый Малый просит... он... — Разбойничий парламентер запнулся, глядя на свои сапоги. Он стоял как раз в круге лунного света, и легко можно было разглядеть зеленый капюшон, выбившиеся из-под него спутанные волосы, почти закрывшие склоненное лицо, а также видимое отсутствие оружия, даже простого ножа на поясе.

            — Робин Добрый Малый отправился на виселицу этим летом.

            Парламентер резко поднял голову.

            — В том-то и дело, милорд шериф.

            Каким-то шестым чувством я ощутил, как вздрогнули, крепче сжав мечи, люди рядом со мной. В лунном свете лицо разбойника казалось серым, под глубоко ввалившимися глазами темнели гниющие язвы а остатки губ казались почти черными, как и обнажившиеся десны. Он откинул капюшон и потянул вниз ворот рубахи, обнажая пересекающий шею след — такой же почерневший. След от веревки.

            У меня появилось ощущение, что я сделал шаг ему навстречу, но это просто отступили назад окружавшие меня солдаты. Не шелохнулся лишь Гисборн, продолжая стоять со мной плечо к плечу.

            — Я не пугать, милорд, — снова проговорил разбойник. — Это чтобы вы поняли... Мы не со злом пришли, мы... Мы пришли за своим.

            — Что? — Мне показалось, что я вот-вот задохнусь из-за чехарды чувств — от возмущения, омерзения и злости до осознания того, чего я не хотел сознавать.

            — Только до утра, милорд. Это важно — и для нас, и для вас. Поверьте. Такие, как я, уже не врут... сами понимаете.

            — Я не такой, как ты... — Полушепот вырвался сам собой, и я невольно вздрогнул, когда Гисборн едва слышно проговорил:

            — Не такой, милорд. Вы — не такой. Но вы впрямь должны пойти с ними. Положитесь на себя, милорд. И — на меня, если сможете. Идите, — он вложил меч в ножны и низко склонил передо мной голову.

            Я отвернулся и, не глядя больше ни на него, ни на сгрудившихся возле кареты солдат, пошел вслед за мертвым провожатым. Когда мы подошли к краю поляны, нас окружили остальные — такие же зеленые капюшоны, такие же мертвые лица под ними. И такая же неслышная походка, какая теперь была у меня, такое же умение пробираться сквозь густой кустарник, не пошевелив ветвей, такая же способность видеть в почти кромешной темноте.

            Внезапно провожатые остановились и расступились. От одного из вековых стволов отделилась тень — вначале едва различимая даже мной, просто движущийся сгусток тьмы. Медленно приближаясь ко мне он изменялся, будто в движении обретая плоть. Я смотрел на него, понимая, что узнаю и не ошибаюсь в этом узнавании. Тонкое лицо, лишенное правильности, но обладающее выразительностью черт, высокий лоб... Только теперь его губы были раздвинуты выпирающими изо рта клыками, а обращенные на меня глаза, когда-то светло-серые, сейчас были янтарно-желтыми, с вытянутыми в две вертикальные полосы зрачками. Откинутый на плечи капюшон, казалось, был слишком мал для копны его волос, превратившихся в жесткую звериную гриву, не скрывавшую заостренных ушей.

            — Шериф, не верящий в сказки... — Он говорил с трудом, видимо, из-за звериных клыков, и усмешка, которую он постарался изобразить, больше напоминала оскал.

            — Ну, в худшие из них я, благодаря тебе, уже поверил. Если это тебе так важно.

            — Это важно тебе. В тебе осталось гораздо больше человеческого, чем можно было ожидать.

            — Если ты тоже будешь утверждать, что я — один из вас, то хотя бы объяснись.

            — А ты сомневаешься? Тогда скажи, олени уже ушли с водопоя? А сова, что скрылась только что за деревьями — ей удалось схватить мышь? Ты улавливаешь запах кроликов на поляне, ты способен услышать свист крыльев летучей мыши... И если тебе интересно, как ты сейчас выглядишь, просто взгляни на меня.

            Я постарался улыбнуться и не ощутил, чтобы мне помешали торчащие изо рта клыки.

            — А твой человек говорил, будто мертвые не лгут.

            — Я не лгу, Роберт. Изменения не столь значительны, чтобы ты мог их почувствовать, но, поверь, они есть. И со временем будут становиться все явственнее. Все начинается с глаз... Твои уже потеряли свой родной цвет, а зрачки — привычную форму. И волосы... коснись их, они стали гораздо жестче. Я не знаю, почему перемены в тебе происходят так медленно, но они происходят.

            — Тогда скажи, откуда эти перемены? Что случилось со мной, с тобой... — Я оглянулся на неподвижный круг мертвецов за нашими спинами. — С ними? У них нет звериных клыков и заостренных ушей, зато у них на лицах трупные пятна, а на шеях — следы от веревок. А на твоей шее такого следа нет, хотя ты погиб на виселице, как и они. Объясни мне это, раз уж заманил меня сюда.

            — Скажи, ты ведь слышал легенду о лесном духе, о том, которого зовут Робин Добрый Малый? И считал, что такое прозвище для разбойника вполне подходит, верно? Или, наоборот, полагал, будто нельзя заигрывать с духами, беря себе имя одного из них? А, может, видел во всем этом лишь глупое удальство? Ты ведь только одного не мог допустить, того, что так оно и есть на самом деле, и лесным разбойникам покровительствует лесной дух, принявший вид человека и ставший одним из них.

            — Но почему? Если ты впрямь лесной дух, что тебе до людских дел? Что-то до сих пор я не слышал, чтобы разбойникам покровительствовали духи.

            — И правильно, Роберт. Только вот они слишком отошли от людских дел. Они вырвали себя из человеческой жизни, даже разбой их всё больше напоминал охоту. Им казалось, что лес принадлежит им, но на деле они стали принадлежать лесу. И лес принял их. И я их принял... Впрочем, они долго были убеждены, что не верят в сказки... вернее, не все верят. Их просто восхищали мои способности, недоступные человеку, но пойти в своих догадках так далеко мало кто отваживался. Во всяком случае, до того момента, как несколько из них оказались в ожидании казни заперты вместе со мной в подполе брошенного дома... Кстати, Роберт, не всякому такое удалось бы — поймать меня! Твои способности дорогого стоят... Или — дорого тебе стоили. Теперь неважно. Теперь уже не понять...

            Он замолчал, позволяя тишине навалиться, вынуждая мои мысли бешено метаться в поисках объяснения. И мне впрямь показалось, будто начинаю понимать, будто идя по болоту, нащупываю ногами твердую землю.

            — Так ты не мог умереть? Тебя повесили по моему приказу, но ты не мог умереть, как люди? А вместо смерти получил теперешний облик? Но что стало с остальными?

            — Они тоже не должны были умереть. В ночь перед казнью они наконец поверили, кем я на самом деле являюсь — видимо, страх смерти побеждает привычный образ мыслей. И, обменявшись кровью, мы стали настоящими братьями. Имея возможность легко переступать грань жизни в обе стороны, я должен был, оказавшись за ней, вывести обратно в мир живых всех, связанных со мной кровью. Теперь ты больше понимаешь, Роберт?

            — Я тоже обменялся с тобой кровью...

            Робин кивнул.

            — Именно тогда ты стал одним из нас. Стал моим братом по крови. Но только моим. Теперь причина сходства понятнее? Ты не разбавил мою кровь человеческой, как они, а потому постепенно стала меняться твоя собственная. Но настоящая беда — не только для тебя, а для нас всех — заключалась в том, что ты умирал. Ты умирал уже в тот момент, когда случай заставил нас обменяться кровью. И, умирая, ты потянул нас за грань жизни слишком далеко, чтобы я смог вывести всех без потерь. В итоге все вернулись на свои места, но — какими... Шериф стал превращаться в лесную тварь, а мертвым разбойникам больше не нужны были награбленные ценности...

            — Зато вам нужны были жизни вместо имущества. Понятно, кем стал я, но кем стали вы?

            — Мертвым Воинством. Слышал такое предание? Так вот, оно тоже не сказка. Видишь, Роберт, как часто изнанкой сказки становится правда, которая тем опаснее, чем меньше в нее веришь.

            Он снова замолчал. Небо над верхушками деревьев едва заметно посветлело, потускнели звезды.

            — Ты звал меня только до рассвета, Робин. Так сказал мне провожатый.

            Робин кивнул.

            — Ты узнал правду, теперь решай, что с ней делать.

            — Кое о чем ты умолчал.

            — О чем же?

            — Зачем ты меня позвал? Зачем заставил заблудиться в лесу? Зачем тебе было нужно, чтобы я узнал правду, и узнал ее именно сейчас?

            — Потому что именно сейчас перемены в тебе стали заметны.

            — Ты ответил только на часть вопроса. Зачем все это нужно тебе?

            — Вспомни, я ведь сказал тебе, кем мы стали. Цель любого воинства — это война. И твое исчезновение в лесу ее вызовет.

            — Но зачем вам это?

            — Странный вопрос для того, кто оказался в твоем положении, — усмехнулся Робин. — Впрочем, я понимаю. Войны живых всегда преследуют какую-то цель, войны же мертвецов — это войны без побед и поражений. Все, что делают мертвые, это движение по кругу.

            — Что может разорвать этот круг?

            — Победа. Или поражение. Они могли бы разорвать круг, дав нам власть над временем, дав спасенье... Но проклятье неприкаянных душ — это бесконечность и бесцельность. И вечное ожидание того, чего не может быть.

            — Все на свете имеет свое название. Как называется то, что ты прячешь за этими словами?

            Робин покачал головой.

            — В тебе слишком много человеческого... слишком много от того шерифа Ноттингемского, который когда-то столкнулся в Шервудском лесу с Робином Добрым Малым. И тебе хуже, чем тем, кого ты отправлял на виселицу! Ты даже после смерти чувствуешь себя человеком, ответственным за то, за что и при жизни не мог отвечать. Ты не можешь ни покориться судьбе, ни покорить судьбу. Ты даже больше не можешь покинуть этот лес, не можешь покинуть наши ряды... И, понимая это, все-таки чувствуешь себя человеком!..

            — Все, Робин. Ты звал меня до рассвета. Он наступил.

            Я развернулся и сделал знак мертвым воинам, чтобы они расступились.

 

            Приблизившись к поляне, где я оставил своих людей, я остановился в тени между стволами. Возле дуба переступал с ноги на ногу конь, рядом, прислонясь спиной к стволу, с мечом на коленях сидел его хозяин. Один. Один из пятерых. Некоторое время я стоял, незамеченный, на краю поляны, глядя на этого человека, которому никогда не доверял в мирной жизни, но на которого всегда мог положиться в бою. И сейчас его одинокое присутствие говорило, что бой впрямь предстоит, но... но не только об этом. Чего я не разглядел в нем раньше? И позволил бы он разглядеть в себе что-то, кроме равнодушного следования долгу?.. Чтобы избавиться от этих мыслей, я нарочно сделал по-человечески неуклюжее движение, хрустнула под сапогом ветка. Конь вскинул голову, попятился, едва не сорвав перекинутую через короткий сук уздечку. Гисборн вскочил на ноги, быстро оглядевшись, и похлопал коня по холке, успокаивая. Прежде, чем он заметил меня, я успел сделать к нему несколько шагов. На какое-то мгновение в его глазах отразилась немыслимая смесь испуга, облегчения и чего-то еще, неуловимого, но царапнувшего мне душу. В тот же миг Гисборн овладел собой и бесстрастно склонил голову.

            — Милорд. Не хочу оправдывать себя, говоря, будто сделал все, что мог...

            — Думаю, сделал.

            — Времени осталось до завтрашнего утра. — Он едва заметно скривил губы. — В таких случаях все делается быстро. Сами знаете, желающие занять место пропавшего шерифа ждать не будут. Взять разбойников по горячим следам — это ли не шаг к вожделенной должности! Солдаты всегда головы выступить, а теперь наверняка еще и добровольцы найдутся. Для борьбы-то с нечистью... Простите мне это слово, милорд.

            — Ты тоже должен был уехать, Гисборн. Сделай это, пока не поздно.

            — За время службы я научился отличать приказ, который нужно исполнять, от того, который нужно просто не услышать. К вашей чести скажу, что этот — единственный, который я не расслышал.

            — Но я — нечисть. Ты сам произнес это слово, и это правда. Позволь мне хотя бы понять тебя.

            — Понять? Я раньше других заметил, как вы начали меняться. Стали прислушиваться, принюхиваться по-звериному. И глаза... Господи, вы бы знали, милорд, чего мне стоило выдержать ваш взгляд и не привлечь к вам внимания солдат! А делать вид, будто это я заблудился в лесу, да еще так, чтобы никто ничего не заподозрил... Вы менялись на глазах, и сами этого не чувствовали. А не чувствовали, наверное, потому, что внутри остались прежним. И вели себя, и распоряжения отдавали такие, будто с вами ничего не происходило. Потому и я не намерен относиться к вам по-другому.

            — Я не чувствую себя в праве принять твой выбор.

            — Это не выбор. Выбор сделали они, — Гисборн кивнул в сторону дороги на Ноттингем, куда, наверное, скоро доберутся солдаты. — Хотя, скорее, это страх сделал его за них. Но в любом случае, я никакого выбора не делал, не намерен утруждать себя этим. Мне всегда было легче хранить обеты, нежели искать в них лазейки.

            — Но я уже за гранью мира людей, я принадлежу к Мертвому Воинству. Гисборн, это не лазейка, это...

            Я сам не знал, как закончить фразу, не оскорбив его преданности и при этом убедив его спастись, когда он сам не дал мне договорить, внезапно рассмеявшись. Это был ни капли не деланный, искренний смех, и я почувствовал, как все мои доводы смывает волна удивления. И, подобно мне, застыли у края поляны мертвые воины, остановился, будто в замешательстве, за спиной Гисборна Робин. На задворках моей человеческой памяти всплыли слышанные когда-то слова о том, что любую нечисть можно победить, заставив удивиться. Кажется, только в этот момент я до конца понял, кем являюсь, почувствовал, как сами собой сжимаются кулаки и ногти глубоко впиваются в кожу, не причиняя ни тени боли... А Гисборн продолжал смеяться — от души, почти по-детски. И смотрел мне в глаза, хотя я понял — он заметил, что мы не одни на поляне. Наконец он перевел дыхание.

            — А что, милорд, теперь вы стали благосклоннее к народным поверьям? — Он наконец оглянулся, давая понять, что заметил стоящего сзади Робина. Даже, кажется, слегка кивнул ему.

            — Какие еще поверья?

            Я задал вопрос, кажется, уже догадываясь об ответе и, будь это возможно, наверное, похолодел бы от своей догадки. Глаза Робина, устремленные на Гисборна, широко раскрылись. Он тоже едва заметно кивнул ему.

            — Видите, милорд, — усмехнулся Гисборн. — Лесной брат меня понял. Хотя он ведь уже не лесной брат? Он — предводитель Мертвого Воинства. А поверье... есть одно. Из тех страшных сказок, наслушавшись которых дети плохо спят. Впрочем, я спал нормально. Но кто же знал, что, повзрослев, придется поверить в то, во что не верил даже в детстве?

            — Он имеет в виду поверье о том, что для победы Мертвому Воинству необходим в своих рядах живой человек, — негромко сказал Робин. — Живой человек, по своей воле вставший в ряды мертвых. То, чего не может быть.

 

            Гисборн оказался прав.

            На следующее утро начался первый бой, который я хотел проиграть. Бой, перед которым я не надел шлема и в котором ни разу не поднял меча. И, когда вошедшая мне под ребра сталь заставила день погаснуть, я не почувствовал боли...

           

            ...Утренняя сырость вползла в палатку, заставив окончательно проснуться. Впрочем, я был благодарен ей, прогнавшей мучительный не то сон, не то бред, не то морок короткого забытья. Я осторожно потянулся, стараясь не растревожить раненое плечо, с облегчением почувствовав, что, несмотря на оставшуюся слабость, лихорадка отступила. Рана под повязкой болела, но жар исчез. Я невольно поморщился, вспомнив вчерашнюю облаву. Чертовы вольные стрелки, или как они там себя называют... Кое-кто из них, конечно, отправится на виселицу, но их предводителю снова каким-то чудом удалось уйти. Словно, назвав себя Робином Добрым Малым, он впрямь унаследовал что-то от лесного духа...