Ювелир

   Я ювелир. О физике я знаю только то, что ребята вроде Эйнштейна и Оппенхайма вначале изобретают, а потом думают головой, надо ли им было устраивать такой кипиш. Поэтому, когда мой друг детства Игги Мильтон (на самом деле, он Ицхак Миллештейн, но примерно на втором курсе колледжа Ицик окончательно съехал с катушек и стал требовать, чтоб его именовали Игги Мильтон) положил на мой рабочий стол золотой слиток, я поначалу подумал, что Ицик таки отрекся от заветов его маменьки, пусть на том свете она ни в чем не нуждается.
- Ицик, - говорю я ему, - неужели ты таки отрекся от заветов твоей маменьки, пусть на том свете она ни в чем не нуждается, и начал грабить банки вместе с какими-то гоями? И теперь эти шлемазлы прислали тебя ко мне сбывать награбленное? Если да, то я тебе не раз говорил, что я честный ювелир, чту законы и ничем подобным не занимаюсь?
   Все это я, разумеется, говорю очень громко, и одновременно многозначительно делаю Ицику глазом. Потому что нельзя исключать вариант, что мой глупый, пусть он даже трижды доктор наук, друг успел погореть и кто-то обвешал его микрофонами, просто чтобы узнать, что я таки по этому поводу думаю. Но мой неразумный друг не смотрит на то, как я делаю ему глазом. Более того, он меня даже не слушает, а говорит сам. И вот что он говорит:
- Абрам! - Говорит он, - засунь свое красноречие куда-нибудь туда, откуда я его не услышу. Неужели ты не понимаешь, что я сделал это?!
   Тут я начинаю припоминать, что может означать это его "это". Поскольку вы не знаете Ицхака так же хорошо, как знаю его я, то я немножко расскажу вам за него. Мы с Ициком живем по соседству и дружим с четвертого класса. "Дружим" - означает, что соседские малолетние бандиты, да будет стерто их имя, били нас одновременно, оптом, можно сказать, хотя и по разным причинам - я ходил в музыкальную школу по классу скрипки, а Ицик - по классу виолончели. Поступали мы в один и тот же колледж, но после него Игги, вместо того, чтобы работать стоматологом или хотя бы юристом, пошел в университет и зачем-то выучился на физика-теоретика. Я же, как вы уже знаете, стал ювелиром. Кстати, знаете ли вы, когда ваши предки начали делать ювелирные украшения? Примерно за две тысячи лет до Рождества Христова, скажу я вам. И, скажу я вам еще больше, если мои предки, пусть на том свете они ни в чем не нуждаются, четыре тысячи лет занимаются этим ремеслом, то я таки питаю скромную надежду еще некоторое время ни в чем не нуждаться на этом...
   Но я отвлекся. Так вот, Ицхак пошел работать в университет, получил какой-то неплохой грант, и чем-то там некоторое время занимался. И все было хорошо. Пока Ицика не озарила его Идея. На этом месте я вынужден попросить у вас прощения, потому что я не смогу объяснить вам ее суть на том уровне, на котором вы этого не поймете. Игги не раз (намного чаще, чем хотелось бы мне) рассказывал мне, чем он занимается, но... я ювелир. Поэтому передаю вам то, что усвоил сам. "Наши методы воздействия на вещество", - вещал мне мой ученый друг, - "подобны методам, которыми фараон египетский, да будет стерто его имя, уговаривал Моисея не уходить - насилие, насилие, и еще раз насилие! Возьми, например, термоядерный синтез - мы нагреваем атомы до миллиона градусов, чтобы из них получились другие атомы! Конечно, они получатся - куда им деваться. Вот если бы тебя, Абрам, нагрели до миллиона градусов, разве ты бы не отдал своим мучителям все, что они от тебя хотят получить?" На этом месте я обычно киваю, поскольку прекрасно понимаю эти бедненькие атомы. "Но ведь должен быть и другой путь!" - Продолжает Игги. Дальше он начинает вещать совсем заумные вещи, дескать, водород только потому является водородом, что ему нравится им быть. Но если допустить, что водород никогда не пробовал быть дейтерием и тритием, то, возможно, водороду это понравится еще больше, надо только уговорить его попробовать. На этом месте я обычно переставал его слушать, поскольку мое воображение рисовало мне Ицхака, ласково гладящего атомы водорода по головке и уговаривающего их попробовать стать другими атомами, например, дейтерием. Разумеется, я понимал, что на самом деле Ицик никого не гладит по головке, а использует "суперсуперслабое взаимодействие", как он его называл. Разумеется, Ицхак обнародовал свою теорию. Разумеется, его подняли на смех. Насколько я понял моего друга, карикатуры, которые рисовали на него в университетской стенгазете, ненамного отличались от того, что представлял себе я. Ицхак упорствовал. Но, поскольку мой бедный друг не обладал огненными перстами, чтобы начертать на стене в кабинете декана "Мене, текел, фарес", из университета его попросили. После чего Игги заперся в своем доме и стал натуральным отшельником, подобно средневековым алхимикам, которых он, кстати, тоже часто поминал в своих рассказах. Насколько я понимаю, он сумел оборудовать в подвале неплохую лабораторию, и чем-то там занимался. Не знаю, чем именно. Я ювелир, а не физик.
   И вот мой друг детства Ицхак Миллештейн стоит передо мной и не смотрит на то, как я делаю ему глазом. А на столе лежит новехонький золотой слиток. Который мне только что принес мой друг детства. И я начинаю понимать, что это может означать. И что это означает. На самом деле, я успел это понять быстрее, чем вы это прочитали, но сейчас мне не до того, чтобы хвастаться своими способностями.
- ?! - спрашиваю я.
- Да! Вот подтверждение моей теории суперсуперслабого взаимодействия! Теперь-то они зачешутся! Теперь...
- Игги, - говорю я своему другу, стараясь тщательно подбирать слова, - будь добр, растолкуй своему бедному соседу, что ты сделал, и чем нам всем это грозит. Игги тут же начинает брызгать слюной, но я непреклонен:
- Ицхак Борух Лейба Израэль Миллештейн, пусть на том свете твои предки ни в чем не нуждаются! Я настаиваю на простом объяснении. - говорю я и сдвигаю брови.    Как ни странно, что-то из этого действует (то ли мои сведенные брови, то ли упоминание Ициковых родственников), и он снисходит до почти простого, почти человеческого объяснения. Оказывается, последние полтора года после увольнения из университета он провел в своей подвальной лаборатории, пытаясь найти доказательства. Скажу вам по правде, я всегда думал, что современная физика - это циклофазотроны, коллайдеры и прочая дорогостоящая лабуда, которую строят на деньги бедных ювелиров. Но, как растолковал мне Игги, в подвале жилого дома можно оборудовать неплохую лабораторию, всего лишь будучи завсегдатаем ибэя. Или ебая? Не помню. Я ювелир, и у меня плохая память на вещи, которые меня таки не касаются.
   И вот, как говорит Игги, слиток, который он мне принес - это бывший свинец. То есть, Игги взял свинцовый слиток и "уговорил" его стать золотым. Причем самое противное, что Игги, кажется, прав. С одной стороны, он выглядит абсолютно убежденным в своей истории, а с другой.. с другой я, все-таки, ювелир. И могу таки отличить золото от свинцов.
   Признаюсь, уже в ту минуту меня посетила мысль взять этот самый слиток и крепко приложить им Ицика по голове. Возможно, это было бы лучшим выходом из положения.
- Увы тебе, мой недалекий друг, - печально говорю я. - Увы тебе и увы всем нам. Увы мне, ибо ты только что превратил меня из золотых дел мастера в золотаря. Кому нужно золото, если золотом может быть все, что угодно? Но это даже не самое плохое, хотя само по себе это катастрофа. Но ты тут что-то говорил об энергии? О дешевой, почти дармовой энергии в неограниченных количествах, доступной всем и каждому? А теперь подумай обо всех нефтяных и прочих энергодобывающих корпорациях. Подумай хорошо о том, что эти самые корпорации сделают с тобой, когда узнают, что ты лишил их источников дохода. Помнишь, как две тысячи лет назад один парень превратил воду в вино, и что с ним за это сделали виноторговцы? Так вот, судьба того бедолаги покажется тебе прогулкой по райским кущам, когда корпорации возьмутся за тебя. Так что иди домой и разбей свою ужасную машину. Вот что тебе надо сделать. А я буду молчать обо всем, что услышал сегодня, клянусь всем самым дорогим, что у меня есть.
   Но Игги, натурально, не внимает моим мудрым словам. Воистину, когда боги хотят покарать кого-то, они лишают его разума.
- Абрам, - говорит он, - неужели ты не понимаешь, что мы стоим на пороге новой революции? Технологической, научной, промышленной? Те же корпорации с удовольствием займутся чем-то другим, действительно важным и полезным, с их-то возможностями и моим открытием! Ой-вэй, я даже не могу представить себе, в каком мире мы будем жить!
- А я, кажется, могу. Мне ли тебе говорить, что революции обычно несут за собой погромы для одного угнетаемого народа, представителем которого мы с тобой являемся? А в данном случае, вынужден признать, эти погромы будут иметь под собой справедливую основу. Ты ведь проходил историю? Слово "луддиты" не кажется тебе знакомым? Разбей машину, говорю я тебе, и все будет хорошо.
   На самом деле, уже тогда джинн был выпущен из бутылки, и "хорошо" уже стать не могло. Но я об этом еще не знал, и мысль крепко оглоушить моего друга по-прежнему казалась мне привлекательной. Но я этого не сделал. Не спрашивайте, почему.
   Игги вернулся в свою лабораторию, напоследок наказав мне хранить подаренный им слиток."Ой-вэй, Абрам, когда-нибудь ты продашь слиток первого вещества, полученного под воздействием суперсуперслабого взаимодействия какому-нибудь музею и до конца дней своих сможешь спать спокойно!" - таково было его прощальное напутствие. Меня терзали смутные сомнения по поводу того, смогу ли я теперь спать спокойно хоть одну ночь, но я ничего не сказал в ответ. Я запер слиток в сейф и пошел спать. Ожидаемо, мне снились кошмары.
   В следующие два дня у меня было много работы, и мне было не до Ицхаковых взаимодействий. Он, впрочем, тоже не появлялся. Потом был Шаббат. А потом разразилась беда. В понедельник утром я пришел в мастерскую, скользнул взглядом по помещению и натурально превратился в соляной столб, как та бедная девочка, которая зачем-то оглянулась на Содом с Гоморрой. Потому что мой надежный сейф Liberty вместо положенного ему успокаивающего стального цвета был бесстыдно золотым! Я протер глаза. Это не помогло. Я осторожно подошел к сейфу и провел ключом по его стенке. На гладкой поверхности остались царапины. Вне всякого сомнения, это было настоящее, чистое золото. Два с половиной центнера золота стояли у меня в мастерской. Где найти сейф, в котором можно хранить сейф? Арендовать инкассаторский броневик? Я открыл сейф. Внутри все было на месте - деньги, облигации, совсем немножечко бриллиантов. И Ициковый слиток, цветом сливающийся с полкой, на которой он стоял. Я надел перчатки, завернул слиток в суконную тряпочку, запер мастерскую и побрел к Игги домой. Не буду рассказывать, какие мысли вертелись в тот момент в моей голове и какие слова - на языке. Вы и сами их знаете.
   Но прогулка немного помогла, и, когда я подошел к дому Ицхака, я уже был спокоен настолько, чтобы вежливо позвонить в дверной звонок, а не заколотить кулаками в дверь. Я и позвонил. Потом еще раз, еще... А потом все-таки заколотил кулаком. Безрезультатно. Если в доме кто-то и был, он это умело скрывал. На правах старого друга я повернул дверную ручку. Она поддалась. Я вошел в дом и направился в подвал. Я был уверен, что найду Ицика там.
   Ицик действительно был там, сидел на пластмассовой табуретке посреди своей бывшей лаборатории. Почему бывшей? Не спешите своими ушами вперед моего рта, и вы сами все поймете. Я уже бывал здесь, и в прошлые мои визиты лаборатория выглядела как... как лаборатория. Вы, наверное, понимаете, что я имею в виду - все эти гудящие, мигающие, щелкающие непонятные приборы. Они и сейчас были там. Только уже не гудели, не мигали и не щелкали. Золото умеет красиво выглядеть, но не умеет делать того, что нужно делать, чтобы приборы гудели, мигали и щелкали, я так думаю. А вся лаборатория моего друга была уставлена приборами, сделанными из чистого золота. Пещера Али-Бабы - вот на что это было похоже, скажу я вам.
   Игги поднял на меня покрасневщие глаза.
- У тебя то же самое? - Спросил он. Голос его звучал глухо и очень устало.
   Я смог лишь кивнуть в ответ. Все заготовленные гневные слова вылетели из головы, настолько меня потрясло увиденное. Ицхак заговорил:
- Поначалу я надеялся, что для превращения нужен прямой контакт между металлами. Но, как выяснилось, суперсуперслабое взаимодействие отлично распространяется и по воздуху. Я не могу контролировать этот процесс. Этим проклятым атомам просто нравится быть золотом! Всем, всем атомам металла, ты понимаешь это?! Железо, медь, серебро, ртуть, платина - даже платина, ты можешь себе это представить?
   Игги уже кричал. Похоже, предательство платины возмутило его больше всего.
- Игги, пожалуйста, успокойся. Если ты будешь сотрясать тут воздух своими гневными словами, это вряд ли убедит твои атомы вернуться. Лучше расскажи мне, как
это началось, и что нам теперь делать, а в том, что нужно что-то делать, у меня нет никаких сомнений.
Ицхак вдохнул, выдохнул и заговорил почти нормальным голосом. По его словам выходило, что атомы его слитка через это самое открытое им взаимодействие как-то рассказали другим атомам, как это хорошо - быть золотом, и те решили попробовать самим стать золотом. Первой пострадала машина, испускающая суперсуперслабые волны - та самая, с помощью которой Ицик и создал свой проклятый слиток. От нее заразились и другие приборы. Скорость заражения Ицик высчитать не смог - замерить ее было уже нечем.
   В этот момент в лаборатории погас свет. Ицхак вздохнул, достал из ящика пару свечей и зажег их.
- Генератор, - пробормотал он, - оно добралось до генератора.
   При свете свечей лаборатория стала выглядеть еще волшебнее, а волшебник, устроивший все это - еще печальнее. И ему было от чего печалиться, скажу я вам. - Игги. - Говорю я. - Это надо как-то остановить. Я люблю золото, но я не готов жить в мире, полностью состоящем из золота. И, если ты знаешь мифологию, то твой предшественник, фамилия которого тоже была на "М", плохо кончил. Но Древняя Греция устояла. А устоит ли наш мир без всех наших станков, компьютеров и всяких прочих штук - это очень сомнительно. А уж когда узнают, кто все это затеял... Игги, ты мне друг, и я не хочу присутствовать на твоем четвертовании. Я же говорил тебе, чтобы ты разбил машину? Ой-вэй, почему ты меня не послушал!
   Игги молчит и несколько раз вздыхает. Но я и так знаю, почему он меня не послушал. Когда я изрекал мои мудрые слова, мой бедный друг репетировал речь, которую он произнесет на вручении Нобелевской премии, вот почему.
- Скажи мне вот что. - Продолжаю я, и эти слова даются мне ой как нелегко. - Предположим, мы наймем машину, немых грузчиков, и ночью вывезем все это заразное золото куда-нибудь, где оно не причинит вреда, сбросим его в какую-то глубокую шахту...
   Ицик мотает головой:
- Для суперсуперслабого взаимодействия не существует препятствий. Процесс просто займет больше времени, вот и все.
- А если мы расплавим его в какой-нибудь домне, или как там они называются? Как того железного голема из будущего? - Осеняет меня.
- Если бы нам нужно было всего лишь расплавить парочку процессоров, тогда да. Нам же надо полностью разрушить атомную структуру металла. Наверно, это можно сделать на стеллараторе, который недавно построили эти безумные немцы. Но как мы доставим в Европу несколько тонн драгоценного металла и, самое главное, сохраним все в тайне?
   И тут, словно всего этого нам было мало, меня посещает еще одна ужасная мысль. Я осторожно спрашиваю:
- Поправь меня, Игги, если я ошибаюсь, и один только Господь знает, как я хочу сейчас ошибаться. Но вот мы, я имею в виду наши несовершенные тела, состоят из тканей и мышц, верно? Они, в свою очередь, состоят из клеток, те - из молекул, а молекулы...
- Из атомов. - Ицках смертельно бледен. - И если атомам не-металлов тоже захочется стать чем-то другим...
- То тебя не четвертуют. Потому, что четвертовать будет некого. А, может, и некому.
Игги склоняет голову. По его щекам текут слезы, и я не знаю, как его утешить. Чтобы хоть как-то отвлечься, я разворачиваю суконку, которую так и держу в руках, и смотрю на... свинцовый слиток?!
- Игги, смотри! - Кричу я.
   Ицик поднимает голову, смотрит на слиток, а потом - на меня. В его больших глазах борются самые разнобразные чувства. Он подходит ко мне, берет у меня слиток, вертит его в руках, нюхает и даже пробует на зуб.
- Свинец... Абрам, это же свинец! - В его голосе больше радости, чем тогда, когда слиток стал золотым.
- Таки свинец, Ицик, и это означает, что мы спасены. И весь мир спасен. И...
- Подожди. Надо убедиться окончательно.
   И мы ждем. Три томительных дня мы ждем, не заходя ни в мою мастерскую, ни в Ицикову лабораторию. Целыми днями мы гуляем по городу, как какие-то безработные шлемазлы. И знаете, что я хочу вам сказать? Быть безработным шлемазлом, оказывается, не так и плохо. Наконец, мы спускаемся в лабораторию. Все в ней выглядит по старому, как и должно выглядеть честное лабораторное оборудование. Ицхак запускает генератор, и взявшиеся за ум железки начинают деловито гудеть, мигать и щелкать. И эти звуки невыразимо ласкают мое ухо. Они даже приятнее, чем смех моей покойной Розы, пусть на том свете она ни в чем не нуждается. Ицхаку не терпится вновь приняться за работу, но я уговариваю его проведать мою мастерскую. Как и следовало ожидать, мой сейф снова стал стальным, то есть я потерял двести пятьдесят семь килограммов чистого золота. Как ни странно, эта мысль меня не очень расстраивает. Меня больше расстраивает то, что мой друг, по-видимому, не сможет ответить на мой самый насущный вопрос.
- Ицик, - говорю я, - пожалуйста, скажи мне, правильно ли я все понимаю. Все эти гулящие атомы побыли золотом, а потом вернулись в свое прежнее состояние, так?
- Совершенно в точку. Решили, наверное, что от добра добра не ищут.
- Тогда развей мои сомнения. Скажи мне, что они не рассказали атомам золота, как хорошо быть свинцом или железом, и теперь золоту не захочется становиться чем-то еще.
   Как я и подозревал, ответить он не смог. Вместо этого он ушел к себе, чтобы "кое-что проверить", по его выражению. Клясться друг другу в молчании мы, ясное дело, не стали.
   После всех этих событий прошло уже две недели, и небо не упало на землю, и ни один клиент не пришел делать мне второе обрезание за то, что я продал ему железные серьги под видом золотых. Вместо возмущенных клиентов пришел Ицик. Все эти две недели он пытался понять, что произошло и как сделать так, чтобы больше оно не происходило. Заказал кучу нового оборудования. И вот теперь он пришел поделиться со мной очередной сногсшибательной новостью, как он выразился.
- Ицхак, - сказал я, - если ты опять что-то во что-то превратил, то я клянусь тебе всем самым дорогим, что у меня есть, что я сейчас превращу тебя в совершенно мертвого Ицхака, которого мне будет безумно жаль, но который будет совершенно безобиден.
   Он опять мотает головой. Все, как всегда.
- Абрам, - отвечает он, - убери свои обидные слова подальше от своего рта и просто выслушай меня. Вчера я купил списанный электронный микроскоп и исследовал тот самый слиток, с которого все началось...
   Тут он замечает мое выражение лица и благоразумно объясняет мне, что электронный микроскоп - это такая штука, которая позволяет видеть всякие мелкие штуки, "вплоть до атомов", по его выражению. Все это звучит довольно безобидно, и я разрешаю ему продолжать.
- Так вот. Я исследовал слиток под электронным микроскопом, и знаешь что я увидел на его грани?
- Игги, как ювелир может знать то, чего ты и сам не знал, пока не обзавелся этой штуковиной?
   Он кивает и протягивает мне черно-белую фотографию. На ней черным по серому написано: "Мы пошутили. Не волнуйтесь, мы так больше не будем". На иврите написано, между прочим.
- Ицик, ты же не хочешь мне сказать, что эта фотогра...
- Ты проницателен, друг мой Абрам, - печально улыбается он. - Но я таки должен тебя расстроить. Эта надпись сделана атомами свинца на боку свинцового слитка. Знаешь, что интересует меня больше всего?
- Нет, и не уверен, что хочу это знать, - бормочу я.
- Меня даже не особо волнует тот факт, что у атомов есть чувство юмора. Но откуда они знают иврит?..
- Не знаю, Игги, не знаю. Я ведь простой ювелир, откуда мне знать, в каких школах и университетах учатся твои атомы? Но, на твоем месте, я бы не стал у них об этом спрашивать.
- Воистину так, о многомудрый друг мой. - Ответствует мне Игги, и я облегченно вздыхаю.

25.12.2016